Пухлый пес по имени Тобик, белый в коричневых пятнах, с языком на бок и легким косоглазием. Я его ужасно любил, но однажды совсем несправедливо обидел. За что-то я ужасно разозлился на родителей, папа сунул мне в руки Тобика, чтобы успокоить, а я в сердцах крикнул: «Да пошел он на хер!» — кажется, это было первое в моей жизни нехорошее слово. Тобик его совершенно не заслужил, я потом долго извинялся, да и четверть века спустя вспоминать об этом неприятно. Тобик был классным.(Тобик был классный: маленькие истории про любимые игрушки)
Я был по уши влюблен в девушку из другого города. Ничего не случилось, но зато у нас был чисто эпистолярный роман — нежная смешная переписка, очень литературоцентричная (она показывала мне свои любимые переводы Неруды и открыла для меня Бориса Виана, я отвечал Фоером и стихами Линор (пользуясь случаем: дорогая Линор, по-прежнему немного есть текстов, которые меня как ключиком раскрывают подобно «Как в норе лежали они с волчком»). Но эта история — про Лену Элтанг и Жоржи Амаду. Я тогда открыл для себя «Каменные клены», прочитал треть, и как-то так впечатлился, что отвез ее (еще треть прочитал по дороге) и вручил Д. Через некоторое время книга вернулась ко мне с пакетом пуэра, шоколадкой и ответным томом «Габриэлы, корицы и гвоздики», который я, разумеется, тоже полюбил. Амаду я долго носил с собой всюду, в какой-то момент залив его тем самым пуэром — получился хороший повод не возвращать книгу (то есть я вернул, конечно, но другой экземпляр, точно такой же, но без подписи). Кстати, с того времени я больше не читал у Элтанг ничего, кроме стихов, а у Амаду — кроме одной маленькой сказки. Хотя на крыльях чувств купил в букинисте двухтомник последнего — он так и стоит много лет нераскрытый на полке рядом с «Габриэлой», как памятник нежной юности, когда не было радости больше, чем читать книгу, которую любит тот, кого любишь ты.(Есенин и мастурбация: маленькие истории про любовь и книги)
Меня в 11 классе приписали к какой-то группе студентов по обмену, которые прилетели в Новосибирск в декабре и январе. Та зима была особенно злой: минус тридцать пять считалось за потепление, минус тридцать — за милость божию. Но ребята, приехавшие из разных стран Латинской Америки и почему-то из Таиланда, к этому были совершенно не готовы: они прибыли в футболках и чуть ли не шортах, в аэропорту их, дрожащих, погрузили в автобус и вместо гостиницы повезли в магазин пуховиков. То, что зимой в Новосибирске может быть прохладно, почему-то оказалось для них всех большим сюрпризом. Я спросил одного из них, венесуэльца: ты же ехал в Сибирь, это же, если верить поп-культуре, снег, холод медведи, все вот это вот. Ты что, снега никогда не видел? Он ответил — видел, у меня из окна дома вид на Анды, и там иногда на верхушках снег выпадает; но я ж не знал, что он холодный. Тогда же я, наверное, узнал, что жизнь гораздо бессовестнее литературы, потому что звали парня Ноэль.(Любовь и гольфики: маленькие истории про иностранцев)
Лет в 11 я впервые попал в детский лагерь, причём почему-то угодил в отряд, где все были года на три старше меня. Парням со мной было скучно, а вот девчонки, наоборот, меня всячески опекали. Одним из важных событий сезона был «День наоборот» — это когда в столовке на завтрак подают ужин, вожатых приветствуют радостным «Спокойной ночи», ну и вообще придумывают всякие безобидные способы перевернуть обыденность. Наш отряд подошёл к делу с выдумкой и наглостью: я был накрашен, наряжен в чей-то топ, поставлен на каблуки, длинные волосы собрали в какую-никакую причёску, в общем, на день я превратился в чудную девочку. Самое поразительное — не помню, чтобы это кого-то шокировало, а единственной неприятной деталью стало то, что девчонки зажилили жидкость для снятия лака, пришлось еще неделю щеголять с маникюром.(Это зелёнка: маленькие истории про первый макияж)
Мне всегда была непонятна дурная слава горчичников – я их обожал. Главным преимуществом недомоганий в детстве была не возможность легально увильнуть от школы, а необходимость неподвижно лежать на животе, пока спину приятно греют бумажные пакетики с горчицей. Чтобы мне было не скучно, меня укладывали на кресло-кровать лицом к телевизору, и я смотрел на кассетах «Бэтмена» и мультики про Розовую пантеру. А иногда по телевизору показывали чуть ли не разом все «Планеты обезьян» и «Кошмары на улице вязов» – слова «bingewatching» тогда еще не было, но я занимался именно им и был абсолютно счастлив.(«У меня лапка»: как мы со вкусом болели в детстве)
Когда мне было лет пять, я твердо решил стать энтомологом. Часами разглядывал вклейки «Большой Советской Энциклопедии» с разноцветными бабочками. Ловил на даче кузнечиков и божьих коровок, сажал их в трехлитровые банки, набитые травой. Завороженно следил за жизнью каких-то козявок в бочке с водой и с восторгом объявлял родителям: «Это простейшие! Они размножаются!» Ну и с упорством, достойным лучшего применения, убеждал библиотекарш выписывать мне энциклопедические справочники из отдела явно не для дошкольников. С одной из таких книг я таскался в электричке на дачу и обратно, производя неожиданное впечатление на соседей по вагону: они, увидев малыша с явно неподходящей, по их мнению, книжкой (сразу вспоминаются «Люди в черном»), принимались умиляться — вот, мол, такой маленький, а уже делает вид, что читает. Энтомологом я не стал, но, видимо, именно в тот момент начал понимать, что люди бывают довольно глупыми и невежливыми.(Дояркой, масоном, роботом: маленькие истории про «кем ты хочешь быть»)
У меня было на выбор три темы: две касались каких-то книг, которых я даже не открывал, а третья — «Анализ произведения современной литературы». Я накатал несколько страниц про «Омон Ра» Пелевина, получил «отлично»; много лет спустя обнаружил, что теперешним школьникам повторить такой трюк будет непросто: даже такая вегетарианская повесть нынче 18+.(Позор и анафема: маленькие истории про выпускные сочинения)