Жизнь моя на это дело была небогатой. Однажды пришел домой, включил телевизор, а там вдруг хорошими словами поминают Ельцина. «Помер, что ли», — думаю я. И точно.(И был таков: 203 истории про смерть вождей)
Я начал писать стихи в 8 лет (что послужило этому причиной — отдельная история) и был отдан в детскую литературную студию «Жизальмо», которая на много лет стала для меня вторым домом. Находилась студия в Российской государственной детской библиотеке, в комнате с совершенно правильным названием «Комната любимых занятий», и одна из стен этой комнаты была отдана под стенд (вернее, стол и шкаф) с публикациями студийцев. Не то чтобы я этому завидовал, но понял, что публикация — это то, что делает тебя частью корпорации. А жил я в Подмосковье, в поселке Ильинский рядом с городом Жуковский, а в Жуковском выходила газета «Жуковские вести», а при «Жуковских вестях» было детское приложение «Рыжий кот». В этот-то «Рыжий кот», уже не помню, каким точно образом, было отдано мое новейшее произведение — абсурдистский рассказик в духе Хармса, которым я в ту пору (мне было уже 9) страшно увлекался, причем не детскими рассказами, а вполне себе «Вот какие огурцы продают теперь в магазинах» и «Машкин убил Кошкина». Про рассказ помню только, что там действовал человек по имени Хуа-Ля-О-Василий и что там электричка вставала на дыбы. В общем, его опубликовали в «Рыжем коте» — и даже с иллюстрацией молодой художницы Лены Радишевской, с которой я потом подружился, насколько позволяла восьмилетняя разница в возрасте. В «Рыжем коте» я после этого публиковался много раз, а с рассказом про Хуа-Ля-О-Василия вышла совсем смешная история: экземпляр газеты был послан в Америку моим дяде и тете. Тетя, славистка Кэтрин Таймер-Непомнящи, специалистка по литературе русской эмиграции, при встрече показала эту газету Андрею Донатовичу Синявскому, и он даже, как мне передавали, сказал о Хуа-Ля-О-Василии доброе слово. Это дало мне повод через несколько лет цинично шутить, что «старик Синявский нас заметил».(Она ужасна: в День поэзии 23 поэта делятся историями о первой публикации)
Это был новогодний спектакль в ДК «Победа» в поселке Удельная. Было мне года три или четыре. Запомнился он мне потому, что я засунул ноги между сиденьем и спинкой кресла впереди меня, а спустя минуту на это кресло сел Очень Толстый Мальчик, и тут же погасили свет. Было очень больно, я начал страшно орать, но все, должно быть, подумали, что просто какой-то ребенок орет, дети же всегда орут, и все шло своим чередом, а Очень Толстый Мальчик еще и ерзал. Не знаю, сколько времени это продолжалось, но в конце концов Дед Мороз (сам Дед Мороз!) громогласно произнес со сцены: «Что такое?», свет включили, меня вынесли на руках и положили на скамейку. Что было потом, я не помню, но то, что зритель может таким, пусть и экстремальным способом, взаимодействовать с актерами, мне, очевидно, понравилось: следующий спектакль, «Вождя краснокожих» в Театре Гоголя (привет, Кирилл Серебренников!), я решил сорвать уже нарочно — воплем «Надоело! Надоело!» Помню, что очень хотел, чтобы актеры обратили внимание. Дальше красная мама вывела меня из зала, и мы поехали домой заниматься чем-то более интересным.(Страшный щекотунчик: 112 историй про удивительные спектакли)
Плохим ребенком в лагере я был разве что в том смысле, что любая тамошняя активность мне была неинтересна. Я занимался тем, что записывал по памяти песни «Битлз» и пробовал читать «Доктора Живаго», но в девять лет как-то не пошло. Пробыли мы в этом лагере ровно два дня: по приезде выяснилось, что родственный блат закончился и нас там оставят, только если мама будет мыть полы. Чем было чревато мытье полов, я понял, зайдя в тамошний сортир: в нем был засран не только пол, но и стены, аккурат до уровня пояса. Я помню, как стоял посреди этого сортира, дико озираясь, следом за мной зашел какой-то парень постарше, посмотрел на меня и на стены, уделанные говном, и спросил: «Ты че, алычи объелся?» В общем, мы оттуда сбежали.(Чума и секс: 49 историй о хулиганстве в летнем лагере)
Мне было 10, ей 7, я называл ее Русалкой, мы ходили в обнимку на глазах умиленных матерей. Потом она уехала, все закончилось и было позабыто без сожаления: я вернулся к пляжному чтению «Гиперболоида инженера Гарина».(Русалка и Людоед: 32 истории о курортных романах)
Двух пятирублевок, брошенных в стеклянный ящик с клешней, вытаскивающей игрушки, хватило, чтобы понять, что это лохотрон и клешня никогда не зацепит то, что мне нужно. С тех пор и не играю с автоматами — зато однажды с удивлением узнал о себе слух, что ежедневно стою пьяный в злачном магазинчике у станции Ильинская и проигрываю в автомате последние деньги. Родительский дом к тому времени я давно покинул, в злачном магазинчике не бывал много лет и до сих пор не могу понять, какие у этого слуха были корни.(Непобедимые и упоротые: мини-истории про игровые автоматы)
С удивлением узнал, что являюсь отцом нескольких (кажется, двоих) детей своей однокурсницы, с которой за годы совместного обучения, может быть, перекинулся десятком фраз. Если этот слух еще циркулирует, сообщаю, что на самом деле являюсь отцом двоих детей другой своей однокурсницы. Моей жены.(Шлюха, ведьма, девственница: мини-истории про слухи)
В 20 лет я был уже год как женат, приходил to terms с современной поэзией, писал стихи от имени поэта Виктора Троллейбусникова и собирался провернуть от этого имени грандиозную литературную мистификацию, но спалился в комментах и пришлось признаваться; ездил в Америку в прекрасной компании, а еще во Псков, Архангельскую область и в Таганрог, где меня согнали со сцены за стихотворение со словом «сиськи», маниакально вел ЖЖ, хорошо учился в университете, предполагал, что буду фольклористом, ходил на чтения Русфила у памятника Блоку, казался себе крутым, крутым (наверное) не был. Какой-то важный поворот в сторону меня сегодняшнего начался только через год. Вот смотрю, что было 12 лет назад в августе у меня в ЖЖ: фотоотчет из фольклорной экспедиции, смешные переписки с неизвестными девочками, стучавшимися мне в ICQ («Привет. — Привет. — Ты откуда? — Из Биробиджана» — на этом диалог заканчивается), тревоги за поэтессу N, у которой тогда были серьезные проблемы со здоровьем, и такая, например, запись: «Еще, я помню, меня в детстве ужасали урны, выполненные в виде пингвина с раскрытым клювом. Получалось, что мусор надо бросать птице в рот».(Меня еще не было: мини-истории про 20 лет)
Первые выборы, на которых голосовал я сам, были в 2007-м, думские. За кого голосовал, не помню, помню только, что ожидал, что мне как впервые голосующему дадут какой-то сувенир, а мне его не дали, сказав, что свои первые выборы (муниципальные, о которых я и слыхом не слыхал) я пропустил.(Кровавая драма: маленькие истории про выборы)
Друг показал сайт Sleazy Dreams, мне было лет 13. Грузилось все по часу, к моменту загрузки картинки возвращались родители и надо было срочно очищать историю браузера (благодаря чтению компьютерных журналов я был человеком прошаренным). Через некоторое время тот же просвещенный друг сообщил, что Sleazy Dreams уже не канают, потому что появились Easy Gals. Интернет к тому времени в Подмосковье стал побыстрее, и можно было даже скачать т.н. «видюшку».(Гадость, но затягивает: маленькие истории про порно)
Любимых игрушек было три. Первая — большой мягкий лев, которого мама привезла в 1991-м из Америки; ничего подобного в отмучивающемся Советском Союзе не продавалось, и когда мама везла льва в электричке, напряженное и завистливое внимание всего вагона было приковано к ней (а когда она шла со мной по рынку, то за привезенную из той же Америки куртку меня хватал какой-то кавказский торговец, приговаривая «Продай куртка»); Лев образовывал семью с карикатурной плюшевой Львицей, формой скорее напоминающей телефонный аппарат, и Львенком в панаме, но они воспринимались как дополнение. Вторая игрушка — железный, неубиваемый советский самосвал, у которого, если повертеть ручку, со скрипом откидывался кузов. Самосвал катался по полу со страшным грохотом. Я играл с ним лет до тринадцати: в этом уже солидном возрасте сажал в него пластилиновых чуваков и снимал про них шпионские фильмы. Сейчас с этим самосвалом играют мои дети. Третья — американский составной динозавр из деревянных кусочков. Кусочки собирались строго определенным образом, но я умудрялся впихивать их всякий раз по-разному, так что динозавр напоминал циркача-конторсиониста. Не так давно младший мой сын все-таки его доломал.(Тобик был классный: маленькие истории про любимые игрушки)
В детском саду девочки нажаловались воспитательнице, что Вася (имя условное) матом ругается. Я так понял, что это самое страшное ругательство на земле, и звучит оно именно так: «матом». Следующее приближение к откровению было, когда я с полчаса выпытывал у мамы, какое именно слово заменяется словом «блин», – но она не раскололась. Наконец, увидев на железнодорожной платформе интригующую надпись, я сказал папе: «Отлично кто-то написал: ХЙ ВАМ!» – и тут-то смутившийся папа объяснил, что это и есть Матом и повторять это нельзя.(И лошадь, и конь, и б**дь! Маленькие истории про неприличные слова)
Меня лет в 8-9 лечили от нервного шмыганья. Ну, такой вот синдром: шмыгал носом. Лежал в детской неврологии. Тыкал в подушечки пальцев какой-то корейской палочкой и клеил на пятки горошины черного перца (су-джок-терапия). Изумительный старый врач по фамилии Иоффе лечил меня иглоукалыванием. Не проходило: шмыгал. А потом какая-то медсестра спросила: «А вы не проверялись на гайморит?» Гайморит и оказался.(Гришашморня: маленькие истории про непонятные болезни)
«Бесов» не люблю.(Мерзость, мерзость, мерзость: маленькие истории про ненавистную классику)
Я искал всюду книгу Томаса Мэлори «Смерть Артура». То есть реально всюду, заходил во все книжные магазины, спрашивал чуть ли не в ларьках Роспечати. Купить ее в интернете мне почему-то не приходило в голову. А потом я познакомился с Олей и тут же ей сообщил, что мне страсть как нужна такая книга. И даже написал ей расписку, что если она мне добудет «Смерть Артура», я стану ей другом на всю жизнь. Несмотря на такую очевидную странность, я Оле понравился — и довольно скоро книга оказалась у меня в руках. Оля при этом наплела историю о том, как она гуляла с собакой, разговорилась с соседом и совершенно случайно у него оказалась эта книжка… о том, что она в тот же день зашла на Алиб или какой-то сайт в этом роде и ее заказала, я узнал только через несколько месяцев. В этом году будет 15 лет, как мы вместе!(Есенин и мастурбация: маленькие истории про любовь и книги)
Первой встреченной мной иностранкой была жена моего дяди, прекрасная славистка Кэтрин Таймер-Непомнящи. Дивной доброты женщина; к несчастью, ни ее, ни дяди уже нет в живых. С моим дядей они познакомились в 1969 году в Сочи, влюбились друг в друга; дальше была многолетняя драма с дядиными попытками уехать к ней в Америку; наконец это удалось, а после 1991 года они стали иногда приезжать в Россию. Тогда и познакомился. Самые обалденные подарки были от них.(Любовь и гольфики: маленькие истории про иностранцев)
Однажды меня перепутали с Лениным. Мое детство прошло в подмосковном доме с большим участком. Одна его часть принадлежала и до сих пор принадлежит моему двоюродному дяде, убежденному антисоветчику с младых ногтей. Эта его антипатия сочеталась с ироническим коллекционированием советского китча. Перед своим окном он поставил статую маленького Ленина: сурового бетонного мальчика в розовой рубашечке. Как-то раз зимой я заболел, и ко мне пришла докторша. Путь ее лежал мимо дядиных окон, и она с ужасом кинулась к заснеженному, продрогшему мальчику в одной легкой розовой рубашечке. Она решила, что это я дожидаюсь ее прихода.(Ощущеньице то еще: маленькие истории про Ленина)
Мне в наследство досталась четверть дачного участка. Ничего странного в таком наследстве нет, но странным было условие его получения: когда я должен был родиться, мой двоюродный дед, последний в семье мужской носитель фамилии Оборин, пришел к моему папе, у которого была другая фамилия, и попросил записать меня Обориным (по маме). И пообещал за это завещать мне четверть участка и часть дома – большое дело было, между прочим. Папа согласился, потом жалел.(Дико крипово: маленькие истории про вещи, полученные в наследство)
Я в подмосковном доме жил, так что это, собственно, и было чтение. Но в гостях на даче у друзей семьи читано было всякое – неприличные анекдотики в тонких сборничках и книга «Муфта, Полботинка и Моховая Борода», которую я в детстве полюбил, заказал потом своим детям и обнаружил, какая это тягомотина. Ну а в 2020 году дачное чтение благодаря карантину вновь стало основным – и впервые за долгое время вновь купленные книги я читаю почти сразу после покупки, потому что хвост их предшественников остался в Москве. А, еще за этот дачный сезон я прочитал старшему сыну четырех «Гарри Поттеров», в том числе блуждая с ним по лесам, – по-моему, подходящий антураж.(Рай, в который нет возврата: истории о дачном чтении)
Учитель классической гитары З., мрачный маньяк. Доводил меня придирками до головных болей, которые длились еще долго после того, как я от него ушел. С презрением относился к параллельным литературным амбициям и называл «лауреатик» (не помню уж, чего); сам при этом был автором жуткого двустишия, которым украсил классный журнал; я платил ему тайными эпиграммами, в том числе строками:«Когда его болезнь подкоситНа месяц целый,Носиться буду я от счастья,Как угорелый».Мечтал повезти своих гитаристов в Корею, потом в Воткинск, на родину Чайковского, но повез только на какой-то районный конкурс, умудрившись посадить учеников с инструментами в автобус, а родителей оставить на улице – как они потом нас нашли в каком-то неизвестном концертном зале, до сих пор не понимаю. Что еще? Ну, покупка блестящего пюпитра; одолженные гитары – четвертинки и половинки; учебники – Каркасси, Агафошин, Кирьянов, Иванов-Крамской, в виде книг и ксероксов, заботливо вложенных в файлы. Репетиции дома: папа ложится на диван и шутливо говорит: ну, ублажай мой слух; я как мог ублажал. Под конец наших свиданий З. зажилил у меня антикварный немецкий метроном – и вернул мне чешский, с дефектом (отбивал ритм не ровно, а как-то синкопированно). Каюсь, этот метроном я с удовольствием расхерачил на камеру вместе с моим другом. Три года занятий с З. были довольно кошмарными, но основам игры он меня научил. Вторым учителем был прекрасный Сергей Владимирович Меритуков в студии при Гнесинке; он был полной противоположностью: легкий, веселый, щедро делившийся своей виртуозностью, сердившийся – а вернее, расстраивавшийся – редко и только по делу; до сих пор радуюсь, когда вижу где-то его имя. В Гнесинке был магазин, где я умело развел маму на первую электрогитару, и буфет, где мы с папой ели что-то вроде «Роллтона», в котором попадались вкусные сушеные горошины. Тем не менее через два года я оттуда ушел: классическое музыкальное образование мне не покорилось. Но играю до сих пор (тренькаю, как пренебрежительно сказал бы учитель З.).(С восторгом, но без таланта: как нас в детстве учили музыке)
1 сентября был снят на видеокамеру, так что при желании его можно целиком восстановить. Я шел с красными георгинами из нашего сада по нашей улице, которая была перерыта — проводили первый в истории нашего дома телефонный кабель. Была линейка, говорил директор (хороший мужик, уже умер, к сожалению), учительница Надежда Павловна типажа профессора Макгонагалл. Меня посадили за парту с моим приятелем из детского сада, подарили какую-то тонкую книжку со сказками, дома был праздничный обед и даже гости, которым я выдал свой коронный номер — пересказ наизусть «Первого раза на эстраде» Андроникова.(“Ку-ку” из-под парты: маленькие истории про 1 сентября)
Летчиком, потом человеком, который рисует разметку на дорогах. Потом уже вот это все, что сейчас.(Дояркой, масоном, роботом: маленькие истории про «кем ты хочешь быть»)
Это очень долго рассказывать — материал для романа, который, может, и напишу еще когда-нибудь. Но было все: стопки исписанных общих тетрадей, литературная студия, эфиры на ТВ и радио, публикации, проплывающие мимо носа премии, романы с ровесницами-одаренными-музыкантшами, общение с известными личностями от великих до одиозных, в разных случаях презрение и уважуха одноклассников, письмо от сумасшедшего деда, первый гонорар в 9 лет, понимание, что такое настоящие учителя, восторг от чужого таланта и поиски доверия к своему, поломанные психики знакомых детей и родителей, поддержка, множество поучительных примеров вокруг, в целом много везения — гораздо больше, чем обычно в таких историях бывает.(«Ты гений, это обязывает»: истории о том, как мы были вундеркиндами)
Это был перевод компьютерной игры «I Spy». В игре требовалось находить предметы, и она была полностью в стихах — соответственно, нужно было упихать в четыре строчки и пристойно зарифмовать все, что вздумалось разработчикам (они-то сначала писали стихи, а потом уж рисовали предметы). Ну там, «я ищу зонтик, синий камушек, панамку в горошек, дым из выхлопной трубы трактора, маленького мальчика с мороженым, дикобраза, йо-йо и велосипедное колесо». И таких четверостиший — штук двести. На втором месте по сложности после этого — перевод эссеистики Уоллеса Стивенса.(Ад, сексшоп, такси: маленькие истории про тяжелую работу)
Было про Маяковского, легкотня. Больше всего запомнилось, что обычные тетрадные листочки были проштампованы сверху.(Позор и анафема: маленькие истории про выпускные сочинения)
Любил ехать в электричке в лунный вечер и наклонять голову так, чтобы луна катилась по проводам, прыгала по столбам и отдаленным зданиям. А, и еще мой друг Тоша научил меня игре «жареная утка», в которую можно играть только с деревенским сортиром на сосновом участке. Один игрок сидит в сортире, а другой бомбардирует его шишками через щель между дверью и потолком. Если в тебя попали, то ты жареная утка. Игру лучше всего начинать без предупреждения.(Айбоюська: маленькие истории про выдуманные игры)
Зуб плезиозавра, 70 миллионов лет ему. Купил в Нью-Йорке в палеонтологической лавке на Коламбус-авеню незадолго до ее закрытия. При переездах была утрачена где-то половина песчаного грунта, в который он был вмонтирован, а потом и сам зуб раскололся пополам (подозреваю, что в этом был замешан кто-то из детей), и пришлось познакомить его с суперклеем.(Кусочек динозавра: маленькие истории о самых старых вещах)